История одного дня ивана денисовича краткое содержание - Ремонт и дизайн от ZerkalaSPB.ru
6 просмотров
Рейтинг статьи
1 звезда2 звезды3 звезды4 звезды5 звезд
Загрузка...

История одного дня ивана денисовича краткое содержание

Краткое содержание Солженицын Один день Ивана Денисовича для читательского дневника

Год: 1959 Жанр: повесть

Рассказ «Один день Ивана Денисовича» Александр Исаевич Солженицын написал в 1959 году. Он стал первым произведением о советских концлагерях, принеся ему мировую известность. Это рассказ об одном дне обычного советского заключенного. События рассказа, написанного Солженицыным, происходят в начале 51-го года XX века.

Дело было зимой. В 5 утра в лагере, как всегда, объявлялся подъем. На улице было темно и холодно. И в большом бараке на сотни человек тоже стоял жуткий холод. Заключенный Иван Денисович Шухов приболел, поэтому вставать очень не хотелось.

Сегодня их бригаду должны были перебросить на строительство другого объекта. Из-за страшного холода никто этого не хотел. Бригадир, Андрей Прокофьевич Тюрин, должен был договориться об отмене перевода на новый объект за взятку, конечно, килограмм сала.

Шухов решился идти в санчасть. Он отсидел уже 8 лет из положенных 10. В этот лагерь Шухова перевели из другого: раньше он отбывал свой срок в Усть-Ижме. К Шухову обратился дежурный и сообщил о том, что получит трое суток карцера за несоблюдение режимного момента подъема. Вся 104-я бригада видела, как из барака уводили Ивана Денисовича.

Дежурный отвел Шухова в штабной барак, где он должен был вымыть пол. Этому Иван был очень рад, ведь здесь было натоплено. Он принялся за работу. Протерев полы под пристальным вниманием надзирателей, Шухов отправился в столовую за очередной порцией баланды.

В столовой было холодно. Черную капусту с пшеном ели в шапках. Однобригадник Фетюков стерег уже остывший завтрак Шухова. Иван снял шапку, ложка всегда была с собой, в валенке. Не спеша, он все съел, отламывая кусками почти заледенелую кашу.

Позавтракав, Шухов вспомнил о том, что договорился купить у латыша из соседнего барака два стакана самосада. Но в санчасть было нужнее. Там с утра был только один парень – фельдшер Коля. Николай Семенович знал, что Шухов не симулирует. Но освободить от работы его не мог, так как двое заключенных были больны гораздо серьезнее.

С небольшой температурой Иван Денисович отправился на работу. По пути он получил обвешенную пайку хлеба и прошел утреннюю проверку на предмет запрещенных продуктов и писем. Местный художник обновил номер Щ-854 на телогрейке Шухова, чтобы лучше было видно. Иначе можно было попасть в карцер.

В новом году Шухов имел право на два письма, но большего он и сам не хотел. Иван Денисович ушел из дома 23 июня 1941 года, сразу с началом войны. Домашние ему тоже писали два раза в год. Шухов не понимал их жизни, их проблем. Жена ждала Ивана с надеждой, что вернувшись, он будет зарабатывать много денег, поставит на ноги детей. Шухов не сильно обнадеживался: халтурить он не умел, взяток не брал и не давал.

Работа досталась каждому из бригады: одни носили воду, другие – песок, третьи чистили снег. Шухову, как первому мастеру, досталась укладка стен шлакоблоками. Выполнял он ее вместе с напарником – латышом Кильдиксом, срок заключения которого составлял 25 лет. До полудня шлакоблоки вручную поднимали на второй этаж. На обед трудягам дали овсянку. Шухову досталась двойная порция.

Работа по кладке стены продолжилась. Учитывая мороз, медлить было нельзя: раствор быстро схватывался. Хорошо сделанной работой Шухов любовался уже поздним вечером, когда все ушли.

После ужина и вечерней проверки, Иван Денисович забрался на свою койку и закурил. Спать ему совсем не хотелось, потому что день выдался удачным:

  • В карцер не посадили;
  • На новое строительство бригаду не отправили;
  • В обед он получил двойную порцию каши;
  • Бригадир хорошо закрыл процентовку;
  • Стену Шухов клал весело;
  • Не попался на шмоне с найденной ножовкой, из которой собирался сделать сапожный нож;
  • Купил за 2 рубля два стакана табака-самосада;
  • Почти выздоровел, не разболевшись.

И таких дней в его сроке от звонка до звонка было 3653.

Рассказ учит нравственному преодолению, сохранению человеческого достоинства даже в условиях, выжить в которых бывает очень трудно.

Читать краткое содержание Один день Ивана Денисовича. Краткий пересказ. Для читательского дневника возьмите 5-6 предложений

Краткое содержание «Один день Ивана Денисовича»

Читать «Один день Ивана Денисовича» в кратком содержании

Крестьянин и фронтовик Иван Денисович Шухов оказался «государственным преступником», «шпионом» и попал в один из сталинских лагерей, подобно миллионам советских людей, без вины осуждённых во времена «культа личности» и массовых репрессий. Он ушёл из дома 23 июня 1941 г., на второй день после начала войны с гитлеровской Германией, «…в феврале сорок второго года на Северо-Западном [фронте] окружили их армию всю, и с самолётов им ничего жрать не бросали, а и самолётов тех не было. Дошли до того, что строгали копыта с лошадей околевших, размачивали ту роговицу в воде и ели», то есть командование Красной Армии бросило своих солдат погибать в окружении. Вместе с группой бойцов Шухов оказался в немецком плену, бежал от немцев и чудом добрался до своих. Неосторожный рассказ о том, как он побывал в плену, привёл его уже в советский концлагерь, так как органы государственной безопасности всех бежавших из плена без разбора считали шпионами и диверсантами.

Вторая часть воспоминаний и размышлений Шухова во время долгих лагерных работ и короткого отдыха в бараке относится к его жизни в деревне. Из того, что родные не посылают ему продуктов (он сам в письме к жене отказался от посылок), мы понимаем, что в деревне голодают не меньше, чем в лагере. Жена пишет Шухову, что колхозники зарабатывают на жизнь раскрашиванием фальшивых ковров и продажей их горожанам.

Если оставить в стороне ретроспекции и случайные сведения о жизни за пределами колючей проволоки, действие всей повести занимает ровно один день. В этом коротком временном отрезке перед нами развёртывается панорама лагерной жизни, своего рода «энциклопедия» жизни в лагере.

Во-первых, целая галерея социальных типов и вместе с тем ярких человеческих характеров: Цезарь — столичный интеллигент, бывший кинодеятель, который, впрочем, и в лагере ведёт сравнительно с Шуховым «барскую» жизнь: получает продуктовые посылки, пользуется некоторыми льготами во время работ; Кавторанг — репрессированный морской офицер; старик каторжанин, бывавший ещё в царских тюрьмах и на каторгах (старая революционная гвардия, не нашедшая общего языка с политикой большевизма в 30-е гг.); эстонцы и латыши — так называемые «буржуазные националисты»; баптист Алёша — выразитель мыслей и образа жизни очень разнородной религиозной России; Гопчик — шестнадцатилетний подросток, чья судьба показывает, что репрессии не различали детей и взрослых. Да и сам Шухов — характерный представитель российского крестьянства с его особой деловой хваткой и органическим складом мышления. На фоне этих пострадавших от репрессий людей вырисовывается фигура иного ряда — начальника режима Волкова, регламентирующего жизнь заключённых и как бы символизирующего беспощадный коммунистический режим.

Во-вторых, детальнейшая картина лагерного быта и труда. Жизнь в лагере остаётся жизнью со своими видимыми и невидимыми страстями и тончайшими переживаниями. В основном они связаны с проблемой добывания еды. Кормят мало и плохо жуткой баландой с мёрзлой капустой и мелкой рыбой. Своего рода искусство жизни в лагере состоит в том, чтобы достать себе лишнюю пайку хлеба и лишнюю миску баланды, а если повезёт — немного табаку. Ради этого приходится идти на величайшие хитрости, выслуживаясь перед «авторитетами» вроде Цезаря и других. При этом важно сохранить своё человеческое достоинство, не стать «опустившимся» попрошайкой, как, например, Фетюков (впрочем, таких в лагере мало). Это важно не из высоких даже соображений, но по необходимости: «опустившийся» человек теряет волю к жизни и обязательно погибает. Таким образом, вопрос о сохранении в себе образа человеческого становится вопросом выживания. Второй жизненно важный вопрос — отношение к подневольному труду. Заключённые, особенно зимой, работают в охотку, чуть ли не соревнуясь друг с другом и бригада с бригадой, для того чтобы не замерзнуть и своеобразно «сократить» время от ночлега до ночлега, от кормёжки до кормёжки. На этом стимуле и построена страшная система коллективного труда. Но она тем не менее не до конца истребляет в людях естественную радость физического труда: сцена строительства дома бригадой, где работает Шухов, — одна из самых вдохновенных в повести. Умение «правильно» работать (не перенапрягаясь, но и не отлынивая), как и умение добывать себе лишние пайки, тоже высокое искусство. Как и умение спрятать от глаз охранников подвернувшийся кусок пилы, из которого лагерные умельцы делают миниатюрные ножички для обмена на еду, табак, тёплые вещи… В отношении к охранникам, постоянно проводящим «шмоны», Шухов и остальные Заключённые находятся в положении диких зверей: они должны быть хитрее и ловчее вооружённых людей, обладающих правом их наказать и даже застрелить за отступление от лагерного режима. Обмануть охранников и лагерное начальство — это тоже высокое искусство.

Тот день, о котором повествует герой, был, по его собственному мнению, удачен — «в карцер не посадили, на Соцгородок (работа зимой в голом поле — прим. ред.) бригаду не выгнали, в обед он закосил кашу (получил лишнюю порцию — прим. ред.), бригадир хорошо закрыл процентовку (система оценки лагерного труда — прим. ред.), стену Шухов клал весело, с ножовкой на шмоне не попался, подработал вечером у Цезаря и табачку купил. И не заболел, перемогся. Прошёл день, ничем не омрачённый, почти счастливый. Таких дней в его сроке от звонка до звонка было три тысячи шестьсот пятьдесят три. Из-за високосных годов — три дня лишних набавлялось…».

Читать еще:  Как оборудовать ванную комнату с душевой кабиной

В конце повести даётся краткий словарь блатных выражений и специфических лагерных терминов и аббревиатур, которые встречаются в тексте.

Краткое содержание Один день Ивана Денисовича Александр Исаевич Солженицын (стр. 1 из 2)

Крестьянин и фронтовик Иван Денисович Шухов оказался «государственным преступником», «шпионом» и попал в один из сталинских лагерей, подобно миллионам советских людей, без вины осужденных во времена «культа личности» и массовых репрессий. Он ушел из дома 23 июня 1941 г. (на второй день после начала войны с гитлеровской Германией). «…В феврале сорок второго года на Северо-Западном окружили их армию всю, и с самолетов им ничего жрать не бросали, а и самолетов тех не было. Дошли до того, что строгали копыта с лошадей околевших, размачивали ту роговицу в воде и ели», то есть командование Красной Армии бросило своих солдат погибать в окружении. Вместе с группой бойцов Шухов оказался в немецком плену, бежал и чудом добрался до своих. Неосторожный рассказ о том, как он побывал в плену, привел его уже в советский концлагерь, так как органы государственной безопасности всех бежавших из плена без разбора считали шпионами и диверсантами.

Вторая часть воспоминаний и размышлений Шухова во время долгих лагерных работ и короткого отдыха в бараке относится к его жизни в деревне. Из того, что родные не посылают ему продуктов (он сам в письме к жене отказался от посылок), мы понимаем, что в деревне голодают не меньше, чем в лагере. Жена пишет Шухову, что колхозники зарабатывают на жизнь раскрашиванием фальшивых ковров и продажей их горожанам. Если оставить в стороне упоминания о жизни за пределами колючей проволоки, действие всей повести занимает ровно один день. В этом коротком временном отрезке перед нами развертывается панорама, своего рода «энциклопедия» жизни в лагере.

Во-первых, целая галерея социальных типов и вместе с тем ярких человеческих характеров: Цезарь — столичный интеллигент, бывший кинодеятель, который, впрочем, и в лагере ведет сравнительно с Шуховым «барскую» жизнь: получает продуктовые посылки, пользуется некоторыми льготами во время работ; Кавторанг — репрессированный морской офицер; старик каторжанин, бывавший еще в царских тюрьмах и на каторгах (старая революционная гвардия, не нашедшая общего языка с властью в 30-е гг.); эстонцы и латыши — так называемые «буржуазные националисты»; сектант-баптист Алеша; Гопчик — шестнадцатилетний подросток, чья судьба показывает, что репрессии не различали детей и взрослых. Да и сам Шухов — характерный представитель российского крестьянства с его особой деловой хваткой и органическим складом мышления. На фоне этих пострадавших от репрессий людей вырисовывается фигура иного ряда — начальник режима Волков (явно «говорящая» фамилия), регламентирующий жизнь заключенных и символизирующий беспощадный коммунистический режим.

Во-вторых, детальнейшая картина лагерного быта и труда. Жизнь в лагере остается жизнью со своими видимыми и невидимыми страстями и тончайшими переживаниями. В основном они связаны с проблемой добывания еды. Кормят мало и плохо — жуткой баландой с мерзлой капустой и мелкой рыбой. Своего рода искусство жизни в лагере состоит в том, чтобы достать себе лишнюю пайку хлеба и лишнюю миску баланды, а если повезет — немного табаку. Ради этого приходится идти на величайшие хитрости, выслуживаясь перед «авторитетами» вроде Цезаря и других. При этом важно сохранить свое человеческое достоинство, не стать «опустившимся» попрошайкой, как, например, Фетюков (впрочем, таких в лагере мало). Это важно не из высоких соображений, но по необходимости: «опустившийся» человек теряет волю к жизни и обязательно погибает. Таким образом, вопрос о сохранении в себе образа человеческого становится вопросом выживания. Второй жизненно важный вопрос — отношение к подневольному труду. Заключенные, особенно зимой, работают в охотку, чуть ли не соревнуясь друг с другом и бригада с бригадой, для того чтобы не замерзнуть и своеобразно «сократить» время от ночлега до ночлега, от кормежки до кормежки. На этом стимуле и построена страшная система коллективного труда. Но она тем не менее не до конца истребляет в людях естественную радость физического труда: сцена строительства дома бригадой, где работает Шухов, — одна из самых вдохновенных в повести. Умение «правильно» работать (не перенапрягаясь, но и не отлынивая), как и умение добывать себе лишние пайки, тоже высокое искусство. Важно и умение спрятать от глаз охранников подвернувшийся кусок пилы, из которого лагерные умельцы делают миниатюрные ножички для обмена на еду, табак, теплые вещи… По отношению к охранникам, постоянно проводящим «шмоны», Шухов и остальные заключенные находятся в положении диких зверей: они должны быть хитрее и ловчее вооруженных людей, обладающих правом их наказать и даже застрелить за отступление от лагерного режима. Обмануть охранников и лагерное начальство — это тоже высокое искусство.

Тот день, о котором повествует герой, был, по его собственному мнению, удачен — «в карцер не посадили, на Соцгородок (работа зимой в голом поле) бригаду не выгнали, в обед он закосил кашу (получил лишнюю порцию), бригадир хорошо закрыл процентовку (система оценки лагерного труда), стену Шухов клал весело, с ножовкой на шмоне не попался, подработал вечером у Цезаря и табачку купил. И не заболел, перемогся. Прошел день, ничем не омраченный, почти счастливый. Таких дней в его сроке от звонка до звонка было три тысячи шестьсот пятьдесят три.

Из-за високосных годов — три дня лишних набавлялось…». В конце повести дается краткий словарь блатных выражений и специфических лагерных терминов и аббревиатур, которые встречаются в тексте.

Алешка-баптист — заключенный. Вечный оппонент Ивана Денисовича по религиозным вопросам. Чистенький, приумытый. Щеки вваленные, потому что на пайке сидит и нигде не подрабатывает. Настроение всегда благостное, улыбается, солнышку радуется. Смирный, уступчивый, а смирный в бригаде — клад. Сел за веру, и в лагере его вера только укрепилась. При любом удобном случае старается внушить веру другим, агитирует. «Молитва должна быть неотступна! И если будете веру иметь и скажете этой горе — перейди! — перейдет». «Молиться надо о духовном: чтоб Господь с нашего сердца накипь злую снимал». В записную книжку переписал половину Евангелия и книжечку эту свою так ловко засовывает в щель в стене, что ни на одном шмоне еще не нашли.

Гопчик — хлопец лет шестнадцати, розовенький поросенок. Посадили его за то, что бендеровцам в лес молоко возил. Срок дали, как взрослому. По характеру — ласковый, ко всем мужикам ластится, но и с хитрецой — посылки свои по ночам в одиночку жует. Живой, ловкий и легкий, как белка. Иван Денисович этого плута любит.

Иван Денисович Шухов — заключенный. Прообразом главного героя послужил солдат Шухов, воевавший вместе с автором в Великую Отечественную войну, однако никогда не сидевший. Лагерный опыт самого автора и других узников стал материалом для создания образа И. Д.

И. Д. сорок лет от роду, на войну ушел 23 июня 1941 г., из деревни Темгенево, что возле Поломни. Дома остались жена и две дочки (сын умер маленьким). Отсидел И. Д. восемь лет (семь на Севере, в Усть-Ижме), сидит девятый — срок заключения заканчивается. По «делу» считается, что сел за измену Родине — сдался в плен, а вернулся потому, что выполнял задание немецкой разведки. На следствии всю эту чушь подписал— расчет был простой: «не подпишешь — бушлат деревянный, подпишешь — поживешь еще малость». А на самом деле было так: попали в окружение, есть было нечего, стрелять нечем. Понемногу их немцы по лесам ловили и брали. Впятером пробрались к своим, только двоих автоматчики уложили на месте, а третий умер от ран. А когда двое оставшихся сказали, что убежали из немецкого плена, им не поверили и сдали «куда надо». Поначалу попал в Усть-Ижменский общий лагерь, а потом из общего пятьдесят восьмую статью перегнали в Сибирь, в каторжный. Здесь, в каторжном, считает И. Д., хорошо: «…свободы здесь— от пуза. В Усть-Ижменском скажешь шепотком, что на воле спичек нет, тебя садят, новую десятку клепают. А здесь кричи с верхних нар что хошь — стукачи того не доносят, оперы рукой махнули».

Теперь у И. Д. зубов нет половины, а борода здоровая выперла, голова бритая. Одет как все лагерники: ватные брюки, повыше колена пришит затасканный погрязневший лоскут с номером Ш-854; телогрейка, а поверх нее — бушлат, подпоясанный веревочкой; валенки, под валенками две пары портянок — старые и поновей.

Читать еще:  Конкурсы к Новому Году Здравствуй Дедушка Мороз

За восемь лет приспособился И. Д. к лагерной жизни, понял ее главные законы и живет по ним. Кто арестанту главный враг? Другой арестант. Если б зэки друг с другом не сучились, не имело б над ними силы начальство. Так что первейший закон — оставаться человеком, не суетиться, сохранять достоинство, знать свое место. Не быть шакалом, но и позаботиться о себе должен сам — как растянуть пайку, чтобы не чувствовать постоянно голода, как успеть валенки просушить, как нужный инструмент заначить, как когда работать (в полную или вполсилы), как разговаривать с начальством, кому не попадаться на глаза, как подработать, чтобы себя поддержать, но честно, не ловча и не унижаясь, а применив свое умение и смекалистость. И это не только лагерная мудрость. Это мудрость скорее даже крестьянская, генетическая. И. Д. знает, что работать — лучше, чем не работать, а работать хорошо — лучше, чем плохо. Хотя и он не всякую работу возьмет, но не зря считается лучшим в бригаде мастером.

К нему применима пословица «На Бога надейся, а сам не плошай». Бывает, взмолится: «Господи! Спаси! Не дай мне карцера!» — а сам сделает все, чтобы перехитрить надзирателя или еще кого. Минует опасность, и он тут же забудет воздать Господу благодарность — некогда и уже некстати. Считает, что «молитвы те — как заявления: или не доходят, или — «в жалобе отказать». Правь свою судьбу сам. Здравый смысл, житейская крестьянская мудрость и по-настоящему высокая нравственность помогают И. Д. не только выжить, но и принимать жизнь такой, какая она есть, и даже уметь быть счастливым. Образ И. Д. восходит к классическим образам стариков-крестьян, к примеру, — толстовскому Платону Каратаеву, хотя и существует совершенно в других обстоятельствах.

Кавторанг Бундовский — заключенный. Бывший капитан второго ранга. У К. богатая биография: ходил и вокруг Европы, и Великим северным путем; с английским, адмиралом общался — прожил целый месяц на английском крейсере, сопровождал морской конвой, был офицером связи. А английский адмирал прислал ему после войны памятный подарок, который, видно, и сослужил К. «хорошую службу». В лагере недавно — еще трех месяцев нет, поэтому «права качает» («Вы права не имеете людей на морозе раздевать! Вы девятую статью Уголовного кодекса не знаете!»), впрочем, и по отчаянности характера тоже. Вообще К. любит все объяснять и командовать. Держится бодро, хотя на глазах «доходит». Осужден на двадцать пять лет. Работает на совесть — с ног валится, а тянет. Шухов говорит: «Как мерин добрый». Цезарь в бригаде «одного кавторанга и придерживается, больше ему не с кем душу отвесть». К. пользуется у зэков уважением.

Кильгас Иоганн — заключенный. Шухов зовет его Ваня. Латыш, но русский знает с детства, как свой родной латышский: рос рядом со старообрядческой деревней. Срок — двадцать пять. С сорок девятого пошла полоса такая: всем давали по двадцать пять. В лагере два года, но уже все понимает: «не выкусишь — не выпросишь». Замечательный каменщик, в бригаде они с Шуховым— первые мастера и работают на пару. Краснолицый, упитанный — две посылки каждый месяц получает. Без шутки слова не знает. Всем хорошо, считает Шухов, одно плохо — не курит, но и это добродетель. Однако самосадом у него можно разжиться, продает — рубль стаканчик. Правда, жила этот латыш, как стакан накладывает, «всегда трусится», боится на одну закурку больше положить.

Стенька Клевшин — заключенный. Тихий, глухой. Ухо у него лопнуло одно еще в сорок первом. Попал в плен, бежал, поймали, отправили в Бухенвальд. Выжил чудом, теперь отбывает срок в советском лагере. Говорит: «Будешь залупаться — пропадешь», — поэтому все молчит больше, людей не слышит и в разговоры не вмешивается. И про него знают только, что в Бухенвальде в подпольной организации был, оружие в зону носил для восстания. Немцы его за руки подвешивали и палками били.

Тюрин Андрей Прокофьевич — заключенный, бригадир. От бригадира в зоне многое зависит, потому что в его руках процентовка, а это — жизнь зэка. Какая процентовка, столько хлеба, такие пайки получишь. В зоне же «двести грамм жизнью правят». Короче, бригадир кормит. Т. — свой бригадир, человек. Был уволен из армии как сын кулака. Добрался домой — отца уже угнали, мать с ребятишками ждет этапа. Отбывает Т. второй срок. В тридцать восьмом встретил он на Котласской пересылке своего бывшего котйвзвода, «ему тоже десятку сунули», а на Печоре «отблагодарил», в портняжную устроил девушку-попутчицу, из ленинградских студенток. Они ему помогли в вагон залезть и прятали от кондуктора с охранником. Третьим сроком угрожает Т. начальство, когда он за бригаду заступается, но его не запугаешь, он своих ребят в обиду не даст и сам работает с ними на равных. Буйновского пытается хоть на ночь от карцера спасти, до поверки дотянуть (а грозит ему 10 суток, после которых уже из больнички не вылезешь).

Лицо у бригадира в рябинах крупных, от оспы, кожа на лице как кора дубовая. Голова острижена, как у всех, и среди сероватых волос много седины рассеяно. Бригадира в бригаде уважают, работают на совесть, знают, что тот их не продаст, и сами никогда его не обманут. Шухов знал Т. еще по Усть-Ижме, и здесь, в каторжном, Т. перетащил его к себе в бригаду.

Фетюков — заключенный. Единственный человек, о котором Шухов думает: «Срока ему не дожить. Не умеет себя поставить». На воле в какой-то конторе большим начальником был, на машине ездил. Стало быть, делать ничего не умеет, поэтому бригадир ставит его на работу туда, где ума не надо, например носилки таскать. Когда сел, все от него отказались: трое детей и жена, которая тут же замуж вышла. Так что помощи ему никакой. Вот он и «шакалит» — клянчит, попрошайничает, из плевательницы окурки выгребает, «шакалить Ф. всегда мастак, а закосить бы смелости не хватило». Достоинства у него — ноль, в зоне его не уважают, даже презирают — и начальство, и зэки, а потому, случается, поколачивают. Утрется Ф., заплачет и пойдет.

Цезарь Маркович — заключенный. Когда-то картины снимал для кино, но и первой не доснял, как посадили. Молодой еще. Усы у него черные, слитые, густые. В зоне не сбрили, потому что на деле так снят. В Ц. всех наций намешано: не то грек, не то еврей, не то цыган. Курит трубку. Трубку — чтобы не просили докурить, в рот не смотрели. Не табака ему жалко, а «прерванной мысли».

Когда Ц. встречает такого же чудака в очках, особенно москвича, то расцветает, как мак, и начинается между ними разговор. Про «Вечерку» свежую, которую прислали бандеролью, про рецензию на премьеру Завадского или про Эйзенштейна и его картину «Иоанн Грозный», про пляску опричников, про трактовку, про политическую идею и оправдание тирании. В высказываниях Ц. смел, может вслух обсуждать «батьку усатого». Когда Шухов слушает это, то почти ничего не может разобрать — так редко слова русские попадаются.

Ц. считают богатым: два раза в месяц он получает посылки, «всем сунул в рот, кому надо, — и придурком работает в конторе, помощником нормировщика». Но не жаден, даст закурить, щедро расплатится за услугу, например за занятую очередь в посылочную, а уж соседа, кто с ним за одной тумбочкой питается (кавторанга), угостит из посылки и колбаской, и копченым рыбцом, и московским батоном с маслом. Но не понимает в жизни ничуть, — считает Шухов. Потому что перед самой поверкой не гужеваться надо с посылкой, тащить скорей в камеру хранения: с собой мешок на поверку не вынесешь, а оставишь — не ровен час, тяпнет тот, кто первый с поверки прибежит. И тут Шухов Ц. помощник, не за заработок, а из жалости. Но Ц. перед ним в долгу не останется.

«Один день Ивана Денисовича», краткое содержание повести Солженицына

Удар молотком об рельс возле штабного барака в 5 утра означал в лагере заключенных подъем. Главный герой повести, крестьянин Иван Денисович Шухов, заключенный под номером Щ-854, никак не мог заставить себя встать, потому что его не то знобило, не то ломало. Он прислушивался к звукам, доносившимся в бараке, но продолжал лежать, пока с него не сдернул телогрейку надзиратель по кличке Татарин. Он объявил Шухову за то, что он не встал по подъему, «трое суток кондея с выводом», то есть карцер на три дня, но с прогулкой и горячим обедом. На деле оказалось, что нужно было вымыть в надзирательской пол, вот и нашли «жертву».

Иван Денисович собирался идти в санчасть, но после «карцера» передумал. Он хорошо усвоил урок своего первого бригадира — лагерного волка Куземина: тот утверждал, что в лагере «тот подыхает», «кто миски лижет, кто на санчасть надеется» и начальству «стучит». Закончив мыть пол в надзирательской, Шухов вылил воду на дорожку, где лагерное начальство ходит, и поспешил в столовую.

Читать еще:  Установка унитаза своими руками простая пошаговая инструкция

Там было холодно (ведь на улице 30 градусов мороза), поэтому ели прямо в шапках. Ели зэки не торопясь, выплевывая кости от рыбы, из которой варили баланду, на стол, а уже оттуда их сбрасывали на пол. Шухов не заходил в барак и не получил пайку хлеба, но это его обрадовало, ведь потом хлеб можно съесть отдельно — это еще сытнее. Баланду варили всегда из рыбы и каких-нибудь овощей, поэтому сытости от нее не было. На второе давали магару — кашу из кукурузы. Она сытости тоже не добавляла.

После завтрака Иван Денисович решил сходить в санчасть, но температура у него была невысокая (всего 37,2), поэтому фельдшер посоветовал Шухову все-таки идти работать. Вернулся он в барак, получил свою пайку хлеба и разделил на две части: одну спрятал за пазуху, а вторую зашил в матрас. И только он успел зашить дырку, бригадир позвал 104-ю бригаду на работу.

Отправилась бригада на прежнюю работу, а не на строительство Соцбытгородка. Иначе пришлось бы выходить в голое снежное поле, ямы рыть и колючую проволоку для себя же самих натягивать. Это при тридцатиградусном морозе. Но, видимо, подсуетился их бригадир, отнес кому надо кусок сала, так что теперь туда пойдут другие бригады — поглупей да победнее.

На выходе начался шмон: проверяли, чтобы с собой не выносили еду. Вот на входе в зону обыскивали жёстче: проверяли, чтобы никаких железок не проносили. Сегодня выяснилось, что проверяют все до нижней рубахи: не поддето ли чего лишнего. Кавторанг Буйновский попытался воззвать к совести: заявил, что надзиратели не имеют право раздевать людей на морозе, что они не советские люди. За это получил 10 суток строгого режима в БУРе, но вечером, чтобы работника не терять.

Чтобы окончательно не замерзнуть после шмона, Шухов накрыл лицо тряпочкой, поднял воротник, опустил передний отворот шапки на лоб и вместе с колонной двинулся навстречу пронизывающему ветру. После холодного завтрака в животе урчало, и Шухов, чтобы отвлечься, стал вспоминать содержание последнего письма от жены. Она писала, что молодежь норовит уехать из села и устроиться в город на завод или на торфоразработки. Тащат на себе колхоз одни бабы, а те немногие мужики, вернувшиеся после войны, не стали работать в колхозе: одни работают на стороне, а другие сколотили артель «красилей» и малюют по трафаретам картинки прямо на старых простынях. По 50 рублей выходит за такую картинку, поэтому «деньги гребут тысячами».

Жена надеялась, что и Иван после освобождения станет таким «красилем», чтобы смогли они тогда выбраться из нищеты, детей в техникум отдать и новую избу построить вместо гнилой, ведь все уже себе новые дома настроили — не по 5 тысяч, как раньше, а по 25. Шухову же такой легкий заработок казался бесчестным. Понимал Иван Денисович, что легко заработанные деньги так же легко и уйдут. Он же за свои сорок лет привык зарабатывать деньги хоть и тяжело, но честно.

Ушел он из дома 23 июня 1941 года на войну. В феврале сорок второго оказался в окружении, а потом в плену у фашистов — всего-то два дня. Вскоре впятером сумели убежать, но проговорились, что были в плену. Их, якобы фашистских агентов, упекли за решетку. Шухова много били, чтобы признался, какое задание он получил, но этого не мог сказать, а следователь так и не придумал. Чтобы не забили насмерть, пришлось Шухову подписать на себя напраслину. Семь лет отсидел на севере, почти два года здесь. Не верилось, что через год мог он своими ногами на волю выйти.

За воспоминаниями своими Иван Денисович достал краюшку хлеба и стал понемногу откусывать и жевать. Раньше много ели — от пуза, но теперь только понял бывший крестьянин настоящую цену хлебу: даже сырой, черный, казался он таким духовитым. А до обеда еще 5 часов.

Пришли на недостроенную ТЭЦ, бригадир развел по пятеркам, чтобы друг друга подгоняли. Своей небольшой бригадой обустроили место работы: толем закрыли окна, чтобы не проникал холод, растопили печь. Кавторанг с Фетюковым носили раствор на носилках, да медленно получалось. Сначала Буйновский не мог приноровиться, а потом Фетюков начал носилки наклонять и выливать раствор, чтобы легче было нести вверх по трапу. Кавторанг рассердился, тогда бригадир поставил Фетюкова шлакоблоки перекладывать, а на раствор отправил Алешку-баптиста.

Слышит Шухов внизу крики. Пришел строительный десятник Дэр. Говорили, раньше был министром в Москве. Увидел, что толем окна закрыты, и пригрозил Тюрину третьим сроком. Подошли тут все члены бригады: Павло лопату наотмашь поднимает, здоровый Санька руки в боки поставил — страшно смотреть. Тихо сказал тогда бригадир Дэру, что, если хочет жить, пусть молчит. Побледнел десятник, подальше от трапа встал, потом к Шухову привязался, что будто бы шов тонкий кладет. Надо же на ком-то зло сорвать.

Напоследок крикнул бригадир Дэру, чтобы подъемник наладили: оплата за тачку, а таскают раствор и шлакоблоки на носилках, работа движется медленно, денег много не заработать. Бригадир всегда старался закрыть хорошую процентовку — от этого зависела пайка минимум на неделю. На обед была лучшая каша — овсянка, и Шухову удалось «закосить» две лишних порции. Одна досталась Цезарю Марковичу — молодому кинорежиссеру. Он был на особых условиях: дважды в месяц получал посылки и иногда угощал своих сокамерников.

Одну лишнюю порцию Шухов с удовольствием съел сам. Пока обед не кончился, бригадир Тюрин рассказывал о своей нелегкой жизни. Когда-то его выгнали из военного училища за отца-кулака. Мать тоже сослали, а младшего братишку он успел устроить к блатным. Теперь жалеет, что сам не пристал к ним. После такого невеселого рассказа разошлись на кладку. У Шухова был припрятан свой мастерок, которым ему легко работалось. Вот и сегодня, возводя стену кирпичик за кирпичиком, Иван Денисович так увлекся этим процессом, что даже забыл, где находится.

Пришлось Шухову выравнивать стены, поэтому всего пять рядов успели поднять. Но раствора намесили много, пришлось им с Санькой дальше делать кладку. А время поджимает, все остальные бригады выстроились, чтобы возвращаться в зону. Их опоздание бригадир сумел объяснить, но одного человека не досчитались. Оказалось, что это в 32 бригаде: молдаван спрятался от бригадира на лесах и уснул. У пятисот человек время отнял — и слов крепких наслушался, и по холке от помбригадира получил, и мадьяр его под зад напинал.

Наконец колонна двинулась в сторону лагеря. Теперь впереди вечерний шмон. Телогрейки и бушлаты нужно расстегнуть, руки поднять в стороны, чтобы хлопать по бокам было удобно. Вдруг сунул в карман на колене руку Иван Денисыч, а там кусок ножовки. Днем поднял его «из хозяйственности» посреди рабочей зоны и в лагерь проносить даже не собирался. А сейчас выбросить надо, да жалко: пригодится потом сделать ножичек либо портновский, либо сапожный. Если бы сразу решил забрать, то придумал бы, как пронести, а сейчас уже некогда. За ножовку могли дать 10 суток карцера, но это же был заработок, был хлеб!

И Шухов придумал: он спрятал обрезок в рукавицу, в надежде, что рукавицы не проверят, а полы бушлата и телогрейки угодливо поднял, чтобы быстрее «обшмонали». На его счастье, подходила следующая бригада, и вторую рукавицу надзиратель не прощупал. Уже месяц светил высоко в небе, когда 104-я вошла в лагерь. Шухов зашел в посылочную, чтобы узнать, нет ли для Цезаря Марковича чего. В списке он значился, поэтому, когда появился, Шухов быстро объяснил, за кем его очередь, и побежал в столовую баланду хлебать, пока горячая. Да и Цезарь милостиво разрешил ему съесть его порцию. Опять повезло: в обед две порции да в ужин две. Четыреста граммов своего хлеба и двести граммов Цезарева решил оставить на завтра, ведь сейчас сытость пришла.

Хорошо стало Ивану Денисовичу, и решил он еще табачком разжиться у латыша. Деньги у него заработанные давно были зашиты в подкладку. Хорош оказался табак: «и дерунок, и духовит». В бараке многие уже улеглись на нары, но тут пришли за кавторангом: за утренний инцидент с надзирателем — 10 суток карцера в холоде, на голых досках, а баланда горячая только на третий, шестой и девятый дни. Здоровье на всю жизнь потеряешь. Цезарь разложил свою посылку: масло, колбаса, печенье. А тут вечерняя проверка. Шухов опять Цезарю подсказал, как спрятать лучше, чтобы не забрали. Получил за это два печенья, сахару да кружочек колбасы.

Засыпал Иван Денисович вполне удовлетворенный: выдался сегодня день почти счастливый. Много удач выпало: в карцер не посадили, на Соцгородок не отправили, процентовку хорошо закрыли, Шухов на шмоне не попался, по две порции съел, подзаработал. А главное — не заболел.

Ссылка на основную публикацию
ВсеИнструменты
Adblock
detector